24.05.2022

“Читатели газет”

67984199

Ползёт подземный змей,
Ползёт, везёт людей.
И каждый — со своей
Газетой (со своей
Экземой!) Жвачный тик,
Газетный костоед.
Жеватели мастик,
Читатели газет.

Змей, который везет людей – образ поезда в метро (проводника в подземное царство, а Аид – ад). Также змей – это символ страдания, опасности и коррупции (предательства) – представлен в религиозной истории как змий-искуситель.

В этом ядовитом и опасном поезде едут люди, с газетами, которые на самом деле и есть – болезнь, которая мучает человечество.

Все четыре строки говорят о людях, которые связаны с газетами. Последняя строчка объединяет смысл всех предыдущих и приводит к выводу – что здесь дан штрихами, пунктиром портрет тех, кто объединим понятием «читатели газет». Также появляется ассоциация, что газета – это еда/пища для людей, но людей больных, сгрызаемых экземой или костоедом, в чреве подземного змея (духовно мертвое и телесно разлагающееся общество).

Ср. понятие «жёлтая пресса» – именно ей болеет общество (мастика желтая, экзема оранжевая; желтизна как цвет болезни). Цветовая гамма стиха.

Экзема – острое или хроническое незаразное воспалительное заболевание кожи, характеризующееся разнообразной сыпью, чувством жжения, зудом и склонностью к рецидивам.

Источник: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D0%BA%D0%B7%D0%B5%D0%BC%D0%B0

Кто — чтец? Старик? Атлет?
Солдат? — Ни че́рт, ни лиц,
Ни лет. Скелет — раз нет
Лица: газетный лист!
Которым — весь Париж
С лба до пупа одет.
Брось, девушка!
‎Родишь —
Читателя газет.

Здесь лирическое Я пытается определить кто эти люди – ездящие в метро. Но под конец само отвечает на свой вопрос– что читатель газеты может быть любым человеком. Также, перечислены три социальных категории (возрастных): Старик – мудрость, ум, опыт и ненужность; Атлет – силы, юность, свобода; Солдат – подневольный человек, сила и принужденность (его используют). Тем самым охвачено все общество в его ключевых представителях. Но… общество безликое, неиндивидуальное, массовое. Мир мертвецов (скелетов).

В итоге лирическое Я понимает, что читатели газет бесплодны – они представляют из себя пустоту, скелет. Эти люди с головой уходят в газеты так, что их лиц не видно, нельзя распознать человека – он скрыт за мнением масс, создаваемым «верхами» и тиражируемым СМИ (не имеет собственной точки зрения). Скелет ассоциируется с молчанием смерти, а также обобщенной неузнаваемостью (скелеты однотипны).

Далее представляется Париж как газетный город, где люди живут в газетах (газетными новостями, сплетнями, опутанные как паутиной с головы до пуповины – то есть лишены разума, слуха, зрения, души и родословной – все заменила пресса). Написала Цветаева это стихотворение в Ванве, наблюдая за происходящим вокруг.

Последние строчки второй строфы представляют лирическое Я, которое предупреждает о последствиях чтения СМИ для подрастающего поколения и молодежи. Оно всей душой ненавидит газеты, извращающие людей и создающие барьеры между ними,  отдаляющие людей от друг друга. Лир. Я фокусируется на матери будущего ребенка потому, что именно она станет учить и воспитывать малыша, передавая ему тягу и веру в прессу (ср.: «Если родители читают Bild/ бульварная пресса, то бессмысленно ждать от ребенка, что он полюбит классику/FaM»). В данной ситуации газета представляет собой болезнь, которую мать может передать через роды. Лирическое Я пытается спасти от нее ребенка.

Кача — «живёт с сестрой» —
ются — «убил отца!» —
Качаются — тщетой
Накачиваются.

Начало первых двух строк – это разбитое на две части (качающийся поезд метро, качающиеся между строчками глаза читателей, словно пьяный мир – накачанный ядом прессы) слово из начала третьей строки. Все это может обозначать, что в газетах надо читать «между строк», но здесь надо читать между слов, потому что именно подтекст имеет смысл, тогда как текст только скрывает запретную истину.

1 и 2 строки представляют собой самые страшные грехи в христианстве: убийство и инцест, – опьяняющие привкусом нарушенного запрета.

Следующие две строки подводят итог этим повседневным «историям» в газете – никто ничего не будет делать с этой ситуацией. Люди продолжат  «качаться и накачиваться» и ничего не делать. Нет смысла в газетах, так как напечатанные новость не ведут к действию (тщета – тщетные, напрасные, бесполезные усилия).

Тщета – бесполезность, безрезультатность.

Что́ для таких господ —
Закат или рассвет?
Глотатели пустот,
Читатели газет!

Господа – высший свет, которому нет дела до простых людей. Здесь – уничижительно! Вторая строка представляет образно жизнь человека: закат – смерть; рассвет – рождение. Для глотателей газетных пустот (сплетен и пересудов) невнятна и неинтересна реальная судьба тех, о ком написано.

Информация в газетах – ложь, искажение истины ради рейтинга СМИ, продаваемости. Читатели поглощают острые, пиковые сплетни, опасные ситуации, яркие фотографии – не думая, что за каждым словом стоит чья-то реальная трагедия или драма.

В официально-деловой лексике принято обращение «дамы и господа»; в лексике СМИ – в годы М.Ц. также.

Газет — читай: клевет,
Газет — читай: растрат.
Что ни столбец — навет,
Что ни абзац — отврат…

Первые две строчки лирическое Я говорит в основном о том, что газеты – это мир клеветы и бесполезных трат времени и финансов, бумаги и чернил. Каждая строчка и абзац — это ложь, отвращающая человека разумного, но притягивающая жадные до зрелищ бездумные и бездушные массы.

Лирическое Я показывает, как и чем газеты уничтожают правду и губят людей.

Основа существования прессы – борьба за читателя/покупателя. Создание и раздувание сплетен, клевета и навет – основа самопиара СМИ.

Клевет – клевета, наговор на кого-то (ср. «Клеветникам России»)

Навет – клевета, ложное обвинение

Растрат – преступление против собственности, самостоятельная форма хищения, заключающееся в изъятии части имущества, вверенного виновному, и безвозмездного обращения его в пользу третьих лиц или потребление (расходование) самим виновным.

О, с чем на Страшный суд
Предстанете: на свет!
Хвататели минут,
Читатели газет!

Страшный суд – это последний высший суд всех сущностей с назначением окончательного наказания или награды. Как было сказано раньше, читатели газет – это бесплодные, бездушные (скелеты), существующие во тьме метро – чреве подземного змея, разлагающиеся и лишенные разума. Также ложь и бездействие, чревоугодие, убийство и инцест (см. в прошлых строфах) – считаются смертными грехами.

На свет – из тьмы метро, перед Господом Богом – читатели газет не смогут ничего предъявить и будут ослеплены этим светом (им не спрятаться под газетами, как они привыкли). Если посмотреть с другой стороны, то первые две строки представляют собой осознание реальности после того, как человек убрал газету. Свет обозначает открытие, просветление.

Последние две строки говорят о том, что каждую свободную минуту читатели газет используют для их чтения. Возможна ассоциация с наркотиками.

— Пошёл! Пропал! Исчез!
Стар материнский страх.
Мать! Гуттенбергов пресс
Страшней, чем Шварцев прах!

Первая строка – три слова, разделенные восклицательными знаками, – 3 степени ухода (пошел на время, пропал из виду, исчез с земли). И вот перед нами уже не человек, а кокон пустоты или мертвец.

Как вариант прочтения:

– пошел за газетой, пропал в ней, исчез как личность

– сообщения в СМИ о пропавших людях.

Снова обращение к матери (см. предыдущие текст). Основной материнский страх – это страх за свое дитя, за его жизнь; в данном контексте прочитывается как страх пред печатью и газетами (предупреждение матери от лирического Я).

Предпоследняя строка говорит про создателя типографии, массового книгопечатания. В последней строке лирический Я сравняет Гуттенбергов пресс (книгопечатный станок, пресс, давящий и выдавливающий буквы на листе) и прах (порох) Шварца. Сравнивается сила слова (разрушающая человечество изнутри) и сила оружия (уничтожающего явно, физически).

Иога́нн Генсфляйш цур Ладен цум Гу́тенберг – 1397 – 1468 - немецкий первопечатник, первый типограф Европы.

Бертольд Шварц – монах, изобретатель пороха

Уж лучше на погост, —
Чем в гнойный лазарет
Чесателей корост,
Читателей газет!

Лирическое Я предпочитает смерть физическую (быструю, мгновенную, см. Шварцев прах), становление частью питательного перегноя, с надеждой на Страшный суд и восстание из мертвых (по-гостить), чем попадание в больной (неизлечимый как экзема и заразный) мир читателей газет. Лазарет может быть образом  долгого и мучительного умирания, душевных и физических мук, истощающих человека (см. гнойные отделения, отделения гнойной хирургии после 1 мировой войны очень распространенные – гангрену, гнойный сифилис/связь с инцестом и др.)

Сам гнойный лазарет представляет собой пытку для человека мыслящего и чувствующего (тяжелая, гнетущая атмосфера, запах гниения и прогорклости тела, разложения живого – напоминающий запах в метро). Тема войны, введенная прахом Шварца, продолжается в семантике слова «лазарет» (военный госпиталь, прифронтовой). Но на самом деле значение слова «лазарет» шире

Последние две строки объединяют больных и читателей газет воедино – газеты, это вредоносный вирус для духа и тела, подобный чесотке или наркотику (человек не волен прекратить его сам).

Погост – устар. для «кладбища»; перегнившая органика для удобрения растений.

Короста – Гнойные струпья на коже

Короста – кора (как на дереве, препятствующая его росту, очищению; можно только переболеть, сбросив коросту или скукожиться и перестать развиваться в ней)

Цветопись – ср. 1 строфу (желтый цвет, жёлтая пресса; болезнь, запущенная болезнь – нагноение, отвращение – отврат)

Кто наших сыновей
Гноит во цвете лет?
Смесители крове́й,
Писатели газет!

Во цвете лет – это период взросления, переход из детства в отрочество и юность; наиболее важный для формирования личности. Тема материнства развивается от утробного (до зачатия), детского (после рождения и ранее детство) до подросткового периода. Причем, виновниками каждый раз оказываются новые слои общества (в полном соответствии с онтогенезом: мать – дитя, мир – подросток).

Речь идет о сыновьях – так как именно мужчины являются наиболее подверженными СМИ и не могут исполнять свою функцию как опора семьи (родителей, жены, детей). В предыдущем тексте речь также идет о мужском поле (— Пошёл! Пропал! Исчез! – передано в грамматике) .

Тема гноя – гниения – развивается здесь в гноение (гноить, гнобить), в связи с поиском виновников происходящего – писателей газет.

Смесители кровей — тема инцеста, смертный грех (Библия), в котором обвиняются также журналисты жёлтой бульварной прессы.

Тема материнства

Тема гноя

Тема инцеста (кровосмешения)

Впервые – писатели газет (журналисты противопоставлены другим писателям)

Вот, други, — и куда
Сильней, чем в сих строках! —
Чтo думаю, когда
С рукописью в руках

Первая строка – лирическое Я обращается к своим друзьям, слушателям и читателям, единомышленникам. Именно с ними ОНО делится своим потоком сознания, потоком ассоциаций по поводу чтения и написания газет.

Здесь раскрывается – в какой ситуации лирическое Я пишет/продумывает данные строки: стоя с рукописью в руках перед редактором газет (в подтексте – весь путь в редакцию на метро по людному, читающему СМИ Парижу до предместья Ванв и – отказы в публикации материалов лирического Я, прототипом коего могла служить сама М.Ц.)

 

Лирическое Я относится к своему творению как к детищу, выношенному и выстраданному ребенку, – отдаваемому в мир писателей, редакторов и читателей газет, способных исказить его сущность, заразить его гноем лжи. Лирическое Я хочет и боится печати своей рукописи, стоя перед лицом неведомого и всемогущего редактора.

Лирическое Я – самореализация как писателя (не-газет)

Стою перед лицом
— Пустее места — нет! —
Так значит — нелицом
Редактора газет-

Здесь лирическое Я встречается лицом к не-лицу редактора газет. Нелицо – оборотная сторона лица, лицо наизнанку вывернуторое, недействующее лицо, не-личность (нет своего индивидуального мнения).

Пустее места нет – ср. поговорку «свято место пусто не бывает» (то есть место лица редактора газет, место редактора СМИ не свято, а грязни, лживо изначально).

Стоять перед лицом, лицом к лицу – стоять перед судом (перед лицом судьи), устойчивый фразеологизм. Обыгрывается М.Ц. как встреча лица (индивидуума, лирического Я) с не-лицом (пустым местом, отсутствием собственного мнения и жизненной позиции) редактора.

О демоническом начале – можно размышлять. Безликими изображали обычно сущности, которые боялись представить или которые боялись призвать в этот мир.

Человек без лица – создает неожидаемый страх который заставляет подчиняться ему и его приказам. Например, поедать плод лжи и страха.

ной нечисти.

Прерывается не только синтагма/предложение, но и слово. Редактор оказывается сродни Вельзевулу, возглавляя свору газетной нечисти (нечистой силы, несущей грязь/зло в души).

Ной рифмуется со словом вой, и если поменять их местами, то получится как «вой нечисти».

Если вернутся в начало к строке «ползет поземный змей» – то все стихотворение есть это строй/ряд душ, которые направлены нечистью в самый ад, где люди страдают после того, как вкусили запретный плод лжи.

Демон/Нечисть Мара или Leuyen Pham La Horla. Демон/Нечисть душащий человека во сне.

Ванв, 1 — 15 ноября

Биография М.Ц. в Париже – живет переводами, так как объем печатаемой лирики ее незначителен (не востребован).

Ванв, Париж – Место пребывания автора (М.Ц.) в течении 1925 (путешествовала по Европе и решила остаться в Париже) до 1939 года (где она вынуждена ехать за мужем, который бежал обратно в СССР из за участия в НКВД, и дочерью). Но к сожалению их арестовали, мужа расстреляли а дочь реабилитировал.

Размер – 3-х стопный ямб.

Рифма – Основная часть мужская и моментами появляются женские рифмы.

Рифмовка – Смежная (aabb) и перекрестная (abab).

Жанр –  Философия и послание.

Лирические герои – В основном встречается лирический Я, но моментами лир. Я говорит с лир. ТЫ.

Композиция – линейная и ступенчатая.

Структура стихотворения напоминает изгибы состава метро или тела змеи, ползущих газетных строк.

Короткие строки Цветаевой имитируют эффект газетной колонки. <…> Обычно конец поэтической строки совпадает с логической паузой, которая, как правило, отражается в пунктуации (через запятую или точку). Первые строки Цветаевой удовлетворяют этим ожиданиям, но уже в третьей и четвертой строках читатель разрывается между паузой в конце строки, предназначенной для подчеркивания рифмы, и спешкой, вызванной необходимостью достичь логического завершения мысли: «И каждый — со своей / Газетой (со своей / Экземой!)». В этом случае точное повторение в конце строки позволяет нам распознать симметрию последующего. Обе строки заканчиваются той же укороченной предложной фразой, оставляя объект предлога в начале следующей строки. Эти грамматически параллельные слова («газетой» и «экземой» являются существительными женского рода в творительном падеже) размещены в графически параллельных позициях. В обыденном языке они редко бы использовались в одном и том же предложении, но Цветаева хочет, чтобы мы увидели (и услышали!) их сходства. В русском языке оба слова состоят из трех слогов, с ударением на втором. Кроме того, они имеют высокий процент повторяющихся звуков: «газетой» и «экземой» (в соответствии с правилами русского произношения, «к» перед «г» произносится как «г»). Зачем Цветаева это делает? Предположительно, она хочет, чтобы мы приравнивали чтение газеты с болезнью (тема, которую она развивает в непосредственно последующих строках). Она предусматривает это косвенно, через рифму и параллелизмы. Размещая разнородные понятия в одинаковой позиции в строке, она подчеркивает их сходство в звучании и предполагает, что они связаны по смыслу. Наш английский перевод может сохранить порядок слов, но не существенную звуковую игру.

Действительно, английский перевод оказывается совершенно неадекватным уже в первой строке стихотворения. Вместо указания места действия напрямую, Цветаева вводит образ «подземного змея». Потребуется немного изобретательности, чтобы рассмотреть в этом окольный путь описания метро. Что получила Цветаева этим переносным оборотом речи (метафорой)? С одной стороны, она вводит определенное предчувствие — не просто потому, что подземное царство традиционно ассоциируется с нечистыми вещами, смертью и адом (каждое из которых будет иметь непосредственное отношение к этому стихотворению), но и потому, что змей напоминает библейскую историю о падении в Эдеме (на что Цветаева намекнет несколькими строками спустя, сравнивая газету с фиговым листом, играя двузначностью русского слова «лист» — «лист бумаги» и «лист дерева»). Не менее важным является акустическое качество этих слов. «Подземный» не только разделяет свое «По … зе» с предыдущым словом («ползет»), но оно также содержит в анаграмматический форме каждую букву последующего («змей»). Таким образом, открывающий стихотворение поразительный образ поддерживается — возможно, даже с мотивировкой — звучанием.

Как и большая часть стихов Цветаевой, это стихотворение переполнено лингвистической изобретательностью. Эти несколько замечаний не могут воздать им должное, но они позволяют сделать некоторые общие замечания касательно поэзии в целом. Тема Цветаевой в «Читателях газет» находится на поверхности и является совершенно прозаичной. (Она пишет о таблоидах, низшей форме журналистики). Поэтичным произведение делает не тема, а скорее подход к ней. Пользуясь самим звучанием слов, Цветаева вводит в язык согласованность, которую никто никогда не найдет — даже не будет искать — в газете. Чем больше вдумываешься в ее конкретные образы, тем глубже становится их смысл. Например, сравнение метро со змеем на первый взгляд следует понимать просто с точки зрения их «ползучести». Тем не менее, при более глубоком размышлении (внушенном знанием всего стихотворения) можно рассмотреть часть тщательно продуманной системы библейских ссылок на определенные места от Бытия до Откровения. Для Цветаевой газета является не просто бичом поэзии. Она ее демонический двойник, поверхностное сходство которой маскирует отвратительный узор. Такое мнение, как представляется, разделяли и другие современные русские поэты: «Газетчик» Владислава Ходасевича базируется на подобном предположении.

(Wachtel M. The Cambridge Introduction to Russian Poetry. – New York: Сambridge university press, 2004. – P. 3-4)

Одна из основных функций типов выдвижения заключается в установлении иерархии смыслов внутри текста, в такой его организации, при которой наиболее значимое передается с увеличенной интенсивностью [1,62]. Анализ способов формальной организации текста, фокусирующих внимание читателя на определенных моментах сообщения, т.е. типах выдвижения в стихотворении Марины Цветаевой «Читатели газет»помогает воспринять его глубинное содержание, смысл, не равняющийся простой сумме смыслов его частей[2].

В тексте стихотворения использованы все основные способы специальной организации речи, усиливающие выразительность: конвергенция, сцепление, обманутое ожидание. Конвергенция — схождение в одном месте пучка стилистических приемов — наблюдается в первых трех строфах, рисующих вымороченную, бездуховную жизнь «читателей газет». Это многочисленные фигурные схемы с опущенными единицами — эллипсис и просиопезис; парцелляция, отождествительная амплификация (строфы I, II), начинающий стихотворение перифраз, который описывает нечисть цивилизации — метро:

«Ползет подземный змей, // Ползет, везет людей. // И каждый — со своей // Газетой (со своей // Экземой!)…»; синекдоха, метафора и гипербола наряду с упомянутыми схемами с опущенными единицами и парцелляцией (I строфа):

«Кто — чтец? Старик? Атлет? // Солдат? — Ни черт, нилиц, // Ни лет. Скелет — раз нет // лица: газетный лист! // Которым — весь Париж // С лба до пупа одет. // Брось, девушкам! // Родишь — Читателя газет.»

В третьей, небольшой строфе — каламбур, анакрузный анжамбеман и необычный тмезис с внесением в середину слова фразы, изображающей покачивание в поезде метро читателя газеты, выхватывающего глазами то один, то другой кусок шокирующей информации:

«Кача «живет с сестрой» — // ются — «убил отца»! — // Качаются — тщетой // Накачиваются.»

Насыщенность фигурами и тропами первых трех строф создает ощущение атмосферы удушливости, отсутствия пространства, обусловливает вязкость, замедленность ритма (чему способствуют и внутренние рифмы: «Ни лет. Скелет — раз нет»; «ются — «убил отца»), похожего на равномерный ритм покачивания в поезде метро. Концентрация в этих строфах эллиптических конструкций и парцелляции характеризует изображаемую действительность как ряд хаотичных, дискретных незакономерных явлений, складывающихся в абсурдную жизнь.

Эллиптические конструкции и парцелляция — одна из основных черт языка поэзии Марины Цветаевой. По словам Иосифа Бродского, это иероглифическая конденсация обозначения ситуации, когда автором лишь оставляются знаки-вехи, которые сама Цветаева сравнивала с нотами:

«Книга должна быть исполнена читателем, как соната. В воле читателя — осуществить или исказить» [3,454]. Конденсация цветаевского языка чудесным образом сосуществует с другим свойством ее поэтической речи — стремлением уточнять, по ее словам, «докрикиваться до смысла», что выражается, в частности, в широком использовании амплифицирующих, расширительных схем. Основная роль в организации текста анализируемого стихотворения принадлежит двум другим типам выдвижения — сцеплению и обманутому ожиданию.

Сцепление, обеспечивающее единство поэтической структуры, основано на упорядоченности и выражается в появлении сходных элементов в сходных позициях. Основное сцепление, охватывающее все стихотворение, состоит в рефрене: каждые восемь строк (исключая IX-ю строфу, где видоизмененный рефрен появляется через четыре строки) заканчиваются словосочетанием «читатели газет» или его видоизмененным вариантом. Рефрен не только обеспечивает единство и целостность стихотворения, но, видоизменяясь, участвует в развитии смысла текста. Словосочетание рефрена является и названием стихотворения, что подчеркивает его обобщающее, даже символическое значение, выявляющееся в процессе смыслового развития стихотворения.

На вариантах интонации и эмоциональной окраски рефрена строится и мелодико-интонационный рисунок стихотворения: в первых двух строфах рефрен язвительно-констатирующий (знак препинания — точка), далее, в середине стихотворения, являющейся эмоционально-смысловым центром и произносимой на высоком эмоциональном накале, это уже гневные восклицания (знак препинания — восклицательный), в последнем варианте рефрена — повествовательно-опустошенная интонация после эмоционального взрыва.

Иосиф Бродский отмечал близость интонации, ритма, общего звучания стихов Марины Цветаевой и заговоров, плачей, причитаний [4.156]. Возможно, их сближает с фольклором прагматическое желание овладеть предметом, переведя его в языковую реальность, в данном случае — проклясть. Внутри основного сцепления наблюдаются и более частные.

  1. В пяти случаях из семи рефрен представлен не только упомянутым словосочетанием (или последним словом), но и двумя строчками, представляющими собой амплифицирующие схемы — симметрично организованные конструкции, вступающие в отношения тождества:

«Жеватели мастик, // Читатели газет».., «Глотатели пустот, // Читатели газет!».., «Хвататели минут, // Читатели газет!».., «Чесателей корост, // Читателей газет!».., «Смесители кровей, // Писатели газет!»

  1. Сцепление выражено и своеобразной нелинейной градацией объектов обличения, также называемых видоизмененными вариантами рефрена:

«читатели газет» — «писатели газет» — «редактора газет- // ной нечисти».

  1. Наряду с рефреном как одним из видов эпифоры использована и другая фигурная диаграмматическая схема — анафора:

а) в начале стихотворения, где она играет в основном ритмико-интонационную роль, передавая ритм движения поезда метро;

6) в середине стихотворения, в пятой строфе, где расширенная анафора (почти параллельные конструкции) передает эмоциональное напряжение, гневную интонацию:

« Газет — читай: клевет, // Газет — читай: растрат. // Что ни столбец — навет, // Что ни абзац — отврат…»;

в) Как своеобразный вид анафоры (а первые две строчки —— как необычный тмезис, о чем ниже) можно рассматривать шарадное построение третьей строфы (см. выше).

  1. В седьмой и восьмой строфах, которых развивается заявленная в начале стихотворения тема «нечисти» жизни, гниения заживо и формулируется основной смысл стихотворения, использованы антитезы в форме сравнительных оборотов, т.н. коррекции:

«Мать! Гутенбергов п р е с с // Страшней, чем Шварцев п р а х! // Уж лучше на погост, // Чем в гнойный лазарет // Чесателей корост, // Читателей газет!»

  1. Паронимические схемы, основанные на фонетическом сходстве слов:

«Чесателей корост, // Читателей газет!»

  1. Морфемный повтор:

«с рукописью в руках», «качаются — тщетой // Накачиваются.»

  1. Использование слов, образованных по одной словообразовательной модели: читатели, жеватели, глотатели и т.д.

Последние три приема связаны со своеобразным свойством поэтической речи Марины Цветаевой: подобранные по звучанию слова оказываются в контексте всего стихотворения близкими и по смыслу, образуя единый, неразложимый фонетико-смысловой комплекс, развитие которого диктуется общей интонацией, общей семантико-фонетической идеей. «Стремление (поэта к точности — Л. Т.) приобретает зачастую идиосинкразический характер, ибо для него фонетика и семантика за малыми исключениями тождественны» [4, 155].

Уточняться, видоизменяясь, могут и морфемы, и дериваты, образованные по одной словообразовательной модели, причем, если того требует инерция уточнения, инерция и энергия поэтической интонации, в речевом потоке стиха эта словообразовательная модель порождает окказионализмы как недостающие звенья единой речевой цепи, как материю, восполняющую пустоту русла, по которому должна прорваться вся стихотворная масса, сосредоточенная — до взрыва — в энергии зарождающегося тона, его звука, интонации.

Синтаксические связи могут быть разорваны (многочисленные эллиптические конструкции, парцелляция), но не прерывается фонетико-семантическая цепочка, поэтическая речь восходит на новый виток целостности. Синтаксическая разорванность и изолированность сочетается с единством целого, где все оживает в речевом поэтическом потоке и держится на ассоциативном (фонетико-смысловом) притяжении при нагнетании, нанизывании сходно звучащих или сходных по значению слов. «В результате — целостная, не поддающаяся расчленению словесная структура, в которой вещи и понятия взаимодействуют по аналогиям, рождающимся из родственности звучания и смыслов» [5, 44].

  1. Сцепление осуществляется также использованием слов, принадлежащих одному семантическому полю, например, слов, обозначающих бездуховную жизнь как болезнь, разложение, патологию: экзема, костоед, короста, гнойный лазарет, гноить, смесители кровей и т.д. Семантическое сцепление наблюдается и в следующей перекличке мотивов:

«нелицо» читателей, закрытых газетами (II строфа), и «не-лицо» редактора как символ духовной «нечисти» (ХI строфа);

кровосмесители физические (111 строфа) и «писатели» как кровосмесители духовные (IХ строфа).

Быт, описанный в первых строфах, далее осознаётся в категориях бытия (центральные строфы). Мотив физического уничтожения всплывает во И строфе («скелет») и развивается в VI, VII строфах («погост», «пропал», «исчез»).

Второй тип-выдвижения — обманутое ожидание — тесно связан со сцеплением, так как основан на предсказуемости и ее нарушении. Поэзии Марины Цветаевой свойствен именно синтез повышенной предсказуемости, заколдованности, кажущейся непреодолимости ведущей интонации и ритма — с чем связано обилие анафор и эпифор (чаще в виде рефренов) параллельных конструкций, однотипных словообразовательных моделей, фонетическое, морфемное сходство находящихся рядом слов — с повышенной непредсказуемостью, неожиданностью, вызывающей шок у читателя, с преодолимостью и преодолеваемостью неумолимого ритма, речевой стихии, подчиняющейся воле автора.

Обманутое ожидание широко представлено в стихотворении фигурной схемой с нарушением контактности в одном из инвариантов с избыточной паузой — анжамбеманом. В классической поэзии традиционное совпадение фразы или ее относительно самостоятельной части и стихотворной строки создает ощущение гармоничности, соразмерности, упорядоченности, предсказуемости. В поэтической речи Марины Цветаевой часто словосочетание, даже слово разрываются между двумя строками, причем настолько часто, что анжамбеман «может считаться ее автографом, ее отпечатком пальцев» [6, 163].

При столь частом употреблении анжамбеман не столько привлекает внимание к тому, что переносится в другую строку, сколько в общем создает определенное психологическое напряжение, а также ощущение сопротивляемости материала, подчинения речевого потока поэтической сверхзадаче. Анжамбеман используется в стихотворении довольно часто (строфы I-III, VII, Х, XI), что создает впечатление непрерывающейся, выплескивающейся, не помещающейся в ритмические и прочие рамки речевой стихии. Самый выразительный перенос используется в конце стихотворения, что, во-первых, в иерархии объектов обличения «читатели» — «писатели» — «редактор» подчеркивает наиболее зловещую роль последнего и, во-вторых, изменением ключевого слова рефрена усиливает эффект обманутого ожидания.

В тексте происходит многоступенчатое, углубленное видоизменение рефрена: сначала внимание сосредоточено на предпоследней, постоянно видоизменяющейся строчке:

«Жеватели мастик, // Читатели газет, // Глотатели пустот, // Читатели газет» и т.д.

При ожидаемом семантическом варьировании предпоследней строчки (часто представляющей собой оксюморон, что подчеркивает абсурдность, ирреальность изображаемой жизни), внимание хоть и притупляется, но поддерживается грамматическим варьированием рефрена, в котором существительные употребляются не только в именительном падеже:

«…гнойный лазарет // Чесателей корост, // Читателей газет!»;

«Брось, девушкам! // Родишь — // Читателя газет.»

Затем ставший привычным рефрен неожиданно изменяется на «писатели газет», причем в этом словосочетании наблюдается еще один прием обманутого ожидания — каламбур: в парадигматическом ряду отглагольных существительных, в большинстве своем окказиональных («глотатели», «хвататели» и т.п.), и в синтагматическом сочетании «писатели газет» дискредитируется само значение слова «писатель» и всплывает другое, присущее слову «писака» — «тот, кто пишет бульварные газеты». В последней же строфе эффект обманутого ожидания усиливается не только новым изменением рефрена, но, что еще более выразительно и неожиданно, переносом в другую строфу не части словосочетания, а части слова (скандирование):

«Стою перед лицом // — Пустее места — нет! — // Так значит — нелицом // Редактора газет- // ной нечисти.»

Неожиданность усилена высокой вероятностью появления именно слова «газет», подкрепленной и рифмой «нет», однако то, что ожидалось как привычное последнее слово рефрена, оказывается лишь частью слова, входящего в словосочетание «газетная нечисть». Появление этого словосочетания одновременно и неожиданно, и закономерно: обобщающим словом «нечисть» названы все проявления духовного разложения, вся грязь жизни, символом которой стали газеты.

Начало и конец стихотворения построены по принципу семантического кольца: нечисть в виде подземного змея появляется в первой строке стихотворения, словом «нечисть» стихотворение и заканчивается. Обманутое ожидание проявляется также в опредмечивании, уточнении устойчивого сочетания: «стоять перед лицом кого-(чего-)либо» (строфа XI), которое обычно имеет значение «в присутствии кого-(чего-)либо» или переносное «перед наступлением чего-либо (чаще о неблагоприятном, опасном, например, перед лицом неизбежной гибели).

В тексте стихотворения реализуются оба значения сразу: «в присутствии редактора» и «перед наступлением чего-то неблагоприятного»(что в личном опыте Цветаевой было неразрывно связано), но далее этот фразеологизм уточняется с оглядкой на лексическое значение входящего в него слова. Цветаева часто относилась к слову как к истинному знаку вещи, понятия, этим словом обозначаемого, отсюда ее стремление к этимологической рефлексии по поводу отдельных слов и к расшифровке, опредмечиванию фразеологизмов. Марине Цветаевой вообще свойственна постоянная оглядка на сказанное.

Она не позволяет ни себе, ни читателю принимать что-либо на веру, все ставит под сомнение и уточняет. В данном случае из уточнения устойчивого сочетания всплывает смысл, продолжающий тему нечисти: «нелицо» редактора газетной нечисти — и демоны в мировой мифологий как существа без лица. Каламбур как прием обманутого ожидания использован также в (И строфе:

«Качаются — тщетой // Накачиваются.»

Качаться — «ритмически колебаться, пошатываться»; накачаться — «вдоволь покачаться» (формы несовершенного вида глагол в этом значении не имеет). Накачиваться — «наполняться какой-либо жидкостью или газом» или (без зависимого слова) «напиваться пьяным» (прост.). При внешнем продолжении корневой цепочки от слова «качаться» в словосочетании «тщетой накачиваются» глагол меняет значение — «набираться дряни».

Обманутое ожидание проявляется также в широком использовании уже упомянутых окказиональных дериватов (жеватели, глотатели и т.д.), а также в семантической двуплановости архаизма «прах»:

«Шенбергов пресс // Страшней, чем Шварцев прах».

Марина Цветаева потому так любила архаизмы, что они «немного не совпадают» с современными эквивалентами, имеют свои семантические и стилистические обертоны. Появление архаического слова заострило внимание на противопоставлении духовного разложения, которое несет «Гутенбергов пресс» (пресса), и собственно физического уничтожения, символизируемого и метонимически обозначенного порохом. Первое, по Цветаевой, страшней.

Кроме того, на семантику старославянского по происхождению варианта слова «порох» — «прах» наслаиваются значения этого слова в современном русском языке — «то, что недолговечно, останки человека после смерти», что продолжает тему, выраженную ранее словами «скелет», «убил» и др. Это же противопоставление духовной и физической смерти с предпочтением последней развивается и в следующей строфе:

«Уж лучше на погост, // Чем в гнойный лазарет // Чесателей корост, // Читателей газет!»

Композиционно и интонационно центральные (VI-VIII) строфы являются смысловым и эмоциональным ядром стихотворения, где достигает наивысшего накала основное переживание стихотворения. Центральные строфы можно также рассматривать как своеобразный контрапункт, где к основному мотиву — неприемлемости бездуховного мира, предпочтения физической гибели гниению заживо — присоединяются и достигают наивысшего звучания еще две важных для Марины Цветаевой темы.

Это предчувствие войны: 1935 год — захват итальянцами Абиссинии, первые костры разгорающегося Мирового Апокалипсиса, войны, чего Цветаева страшно боялась и что потом восприняла как личную трагедию, даже не зная, как сложится ее судьба. По воспоминаниям друзей, «ее ужасали наши речи о неизбежности войны с Германией, она говорила, что при одной мысли о войне ей жить не хочется» и далее: «Я хотела бы умереть, но приходится жить ради Мура…» (МУР — домашнее имя сына — Л.Т.) [7, 347-348].

Перед нами необходимость мучительного выборка в ситуации, когда выбрать невозможно, и в этой невозможности уже назван вариант: «Уж лучше на погост…» Этот выбор будет сформулирован двумя годами позже, когда фашисты растопчут милую ее сердцу Чехию, следующим образом:

«Пора — пора — пора // Творцу вернуть билет. // Отказываюсь — быть. // В Бедламе нелюдей // Отказываюсь жить. // … На твой безумный мир // Ответ один — отказ.»

Тема войны, физического уничтожения не только в Шварцевом прахе, очень значимом в поэзии Цветаевой образе, ставшим символом зреющего в античеловеческой, разлагающейся жизни взрыва (вспомним, как в «Поэме конца» (1924) капканный ритм питейного заведения обрывается нотой, звенящей угрозой:

«Чем пахнет? Спешкой крайнею, // Потачкой и грешком: // Коммерческими тайнами // И бальным порошком. //… Коммерческими сделками // И бальным порошком. // …Коммерческими браками // И бальным порошком. // …Коммерческими крахами // И неким порошком // Бертольда Шварца …»

Тема войны намечается и словами «пропал», «исчез», «солдат», «лазарет», казалось бы, случайными в стихотворении, а на самом деле — намеками зарождающегося мотива. В поэзии Цветаевой «читатель все время имеет дело не с линейным (аналитическим) развитием, но с кристаллообразным (синтетическим) ростом мысли» [4,152] В центральных строфах звучит еще один мотив, очень значимый для Марины Цветаевой: беспокойство, боязнь за сына. По воспоминаниям современников, сына она обожала, страстно и самоотверженно его любила, постоянно о нем волновалась.

Начавшаяся война вселила в нее тревогу за судьбу сына. Она очень боялась не столько того, что его убьют (этого она и представить себе не могла), сколько того, что он будет искалечен. Не менее физической угрозы Марину Цветаеву угнетала и духовная неполноценность, духовное увечье, грозившее, по ее мнению, сыну вдали от родной, русской земли. Тема материнской ответственности, тревоги за сына возникает уже во второй строфе в иронично, даже саркастически звучащем контексте: «Брось, девушкам! // Родишь — / // Читателя газет.»

Далее эта тема развивается уже в четком противопоставлении физической и нравственной смерти:

«— Пошел! Пропал! Исчез! // Стар материнский страх. // Мать! Гутенбергов пресс // Страшней, чем Шварцев прах!»

И в IX строфе прямо называются развратители молодого поколения, виновники его нравственной гибели:

«Кто наших сыновей // Гноит во цвете лет? // Смесители кровей, // Писатели газет!»

Анализ типов выдвижения в стихотворении «Читатели газет» позволяет почувствовать и понять, как внутри и поверх содержания стихотворения (обличение людей, убивающих время своей жизни чтением газет, и «гноителей жизни» в лице писателей и редакторов газет) развивается, кристаллизуется основной смысл стихотворения, его основные мотивы, достигающие наивысшего предела звучания в VI-VIII строфах стихотворения, эмоциональной и смысловой его кульминации.

В последней строфе повествование вновь переводится в бытовой план. Представлена одна из жизненных ситуаций Марины Цветаевой: стихотворение написано в 1935 году, после возвращения ей редакторами «Современных записок» уже принятой и даже набранной поэмы «Ода пешему ходу» по той причине, что ее не поймет «средний читатель» [7,347]. Это послесловие, «диктуемое энергией разогнавшейся стихотворной массы», [6,176], переведение в бытовое русло течения стихотворения, на наш взгляд, является проявлением профессионального, поэтического целомудрия: Цветаева старается уменьшить пафос, снизить эффект признания о выборе между жизнью и смертью.

1996

Примечания

  1. Арнольд И.В. Стилистика современного английского языка (Стилистика декодирования). – Л., 1981.

  2. О методике анализа поэтического текста см.: Хазагеров Т.Г. Экспрессивная стилистика и методика анализа художественных текстов // Проблемы экспрессивной стилистики. – В.2. – Ростов н/Д, 1992.

  3. Коркина Е.Б. Об архиве Марины Цветаевой // Встречи с прошлым: Сб. материалов ЦГАЛИ. – В.4. – М., 1982.

  4. Бродский И. О Марине Цветаевой. Поэт и проза // Новый мир. – 1991. – № 2.705. Орлов В. Марина Цветаева: Судьба, характер, поэзия // Цветаева М. Избранные произведения. – М.Л., 1965.

  5. Бродский И. О Марине Цветаевой. Об одном стихотворении // Новый мир. – 1991. – № 2.

  6. Слоним М. О Марине Цветаевой // Воспоминания о Марине Цветаевой. – М., 1992.

Комментарии

Опубликовано в журнале «Творчество и Коммуникативный процесс» 1999 г., № 8. («Creativity & Communication Process», Science Research Center of Linguopsychology NICOMANT, Jerusalem, Israel).

(источник — «Творчество и Коммуникативный процесс» 1999 г., № 8.
сайт «NICOMANT»)